Герои

А ты повязку никогда носить не думал? – полюбопытствовал Зобатый, принимая меч и вешая его на пояс.
– Одно время пробовал, правда, недолго, – Трясучка указал на щербины шрама вокруг глаза. – Чесалось хуже мудей. Я и подумал, а зачем мне ее носить – только для того, чтобы щадить чувства других мудочесов?

– Что тебе там напел наш благородный протектор? Чего он хотел?
– Он хотел…
Зобатый пожевал губами. Как бы это складнее высказать… А впрочем, говно все равно говно, какие розочки из него ни лепи.

Зобатый растерянно оглядел холм, попутно выискивая хоть один уцелевший ноготь, который можно погрызть. Оказывается, невдалеке стоял Трясучка. Ничего не говорил, просто стоял. И смотрел. С таким видом, будто ему загородили дорогу. Вот тебе и раз. Лицо у Зобатого, и без того кислое, совсем перекосило. Как будто именно это выражение теперь становилось у него естественным. «Худшие враги человека – его собственные амбиции», – сказал однажды Бетод. Вот и получается, что они завели его, Зобатого, в то дерьмо, в котором он сегодня нежданно-негаданно очутился по уши.
– Добро пожаловать в срань, – пробубнил он сам себе.

Глама угрюмо оглянулся через плечо. Быть может, он был сильно разгневан, но вспухшая щека придавала ему вид недовольного кормом хомяка

Калфер почти грациозно сполз на землю, истекая кровью, а вперед с топором в руке выступил здоровенный детина-северянин и начал кромсать майора на куски. Веттерланд смутно сознавал, что ему, как старшему по званию, не мешало бы броситься на выручку своему заместителю. Но руки-ноги отчего-то не слушались, и полковник стоял, завороженный деловитым спокойствием северянина. Как будто тот был каменщиком, собирающимся приступить к особо ответственному участку кладки, по плечу лишь его высокому мастерству. Наконец, удовлетворившись числом кусков, которые он понаделал из Калфера, – а тот, невероятно, все еще издавал какие-то хлюпающие звуки, – северянин обернулся взглянуть на Веттерланта.

Фин!
– М-м-м-м?
– Нет, правда. Я люблю тебя.
Она его тоже любила, хотя словами это выразить не могла, да и не бралась. Что-то такое, весьма близкое к любви. Он выглядел красиво в мундире, а еще лучше без; порой с ним было на удивление весело, а в поцелуях на первых порах определенно присутствовала огненность. Он был доблестным, щедрым, старательным, почтительным, от него хорошо пахло… ума не сказать чтобы палата, да где ж его на всех напасешься. У двоих в одном браке – многовато.
– Славный парнишечка, – мурлыкала она, похлопывая его по щеке.
Она чувствовала к нему душевное тепло, и лишь иногда немножко презрения, что, по ее меркам, можно сказать, куда ни шло.

Даже среди якобы друзей надо иметь ясную голову. Нынче и так приходилось ступать ощупью, да еще по чертовски узкой тропе. Не хватало оступиться: больно глубок по обе стороны обрыв, а на дне никакой подстилки.

Немного нас таких осталось, кто знает разницу между правильным и неправильным.

– Какую именно?

Мечты не прорастают сами по себе, их надо взращивать и пестовать,

Странно все-таки, насколько быстро поле боя опять превращается в обыкновенный клочок земли. Сегодня это чуть ли не священное место, каждая пядь которого полита кровью сражающихся. А завтра – всего лишь натоптанная тропинка.